Нина Габриэлян
Татьяна Данильянц
Я знала Нину по касательной, но, думаю, довольно глубоко, внимательно. Пару раз мы пересекались на литературных мероприятиях в Ереване, кажется, во время работы Международного форума издателей и переводчиков, несколько раз в Москве на литературных встречах… случились и долгие,
Нина — человек цвета.
Нина — внимательный, сосредоточенный, цельный поэт. Её стихи — цветные, своеобычные и пронзительные.
Осень в Армении
Это вопль воспалённый граната,
Это чёрный жар винограда,
Персик розовый, белый чеснок,
Помидоры, перец багряный,
Фиолетовый блеск баклажана,
Исступлённого полдня сок.
Кто создал натюрморт этот дикий,
Этих красок разнузданных крики?
Кто на это осмелиться мог?
Нарушая любые законы,
Отвергая любые каноны,
Так творит Живописец Великий —
Плодородья огненный бог!
Что можно сейчас сказать в утешение нам, оставшимся? Тем, кто знал Нину, и тем, кто ещё прикоснется к её творческому наследию… Художник прекращается в своем земном воплощении — но его образы длятся в будущее.
Наталья Фатеева
Рецензия на книгу Нины Габриэлян «Это сладкое бремя — душа. Стихи, переводы, воспоминания, статьи». Москва. Издательство «Книжный мир», 2026. — 328 с.
Новая книга художницы, писательницы и культуролога Нины Габриэлян «Это сладкое бремя — душа» включает в себя избранные произведения, написанные в разное время и в разных жанрах. Это стихи самого автора, переводы классического наследия восточной поэзии (армянской, кабильской, курдской, малайской), воспоминания о своём детстве, о своих предках, а также о представителях русской и армянской культур, которые оказали влияние на созревание автора как поэта и художника, статьи и эссе, посвящённые писателям и художникам (в основном, русским и армянским), которые ей близки по стремлению отразить мир во всей его сложности и неопределённости. Несмотря на то, что в книге присутствуют и стихи, и проза, она едина в своей цельности, так как отражает поэтическое и художественное мировоззрение автора, стремящегося проникнуть в тайны человеческого существования и творчества. Поэтому, когда Н. Габриэлян пишет о других поэтах и художниках, близких ей по мироощущению, но работающих на другом материале, она во многом объясняет свою художественную систему. Так, когда она пишет об африканском поэте Сенгоре, она одновременно раскрывает основания своего поэтического мира: «мир нередко предстаёт как некое мерцающее единство разных пластов и уровней бытия, свободно перетекающих друг в друга», «для стихов характерно отсутствие жёстких границ между живыми и умершими, предками и потомками, явью и сновидением, человеком и природой, бытом и бытием, а также между обыденным и мистическим, материальным и духовным».
Книга открывается стихами Н. Габриэлян, в которых, согласно заглавной метафоре «Это сладкое бремя — душа», ведущей к стихотворению «Замерла и стою не дыша…», проводится идея взаимосвязи всех поколений одного (армянского) рода. Душа как бы наполняется тяжёлым и прозрачным мёдом, «сладким янтарным запасом», который накопили предки, подобно пчёлам, для того чтобы жизнь продолжалась с учётом жизненного груза всех предшествующих поколений:
…Это сладкое бремя — душа
Тяжела и прозрачна, как мёд.
День за днём, век за веком трудясь,
Удобряя собой песок,
Предки сладкий янтарный запас
Для меня накопили впрок…
Та же мысль связи мёртвых и живых пронизывает и стихотворение «Из цикла „Возвращение“», в котором «родовое» входит в состав крови лирической героини:
Родовое, тёмное, слепое,
Растворённое в моей крови,
До чего же ты владеешь мною!
Это ты велело мне: «Живи!»
«Родовое» также даёт знать о себе и в стихотворении о предопределённости женской судьбы, мешающей героине покинуть ряд «недолюблённых» и «недоцелованных»: «Да, я хотела уйти, / Но женщины из моего рода — / Недолюблённые, недоласканные, / Недоцелованные женщины — / Подняли плач и вой».
Ещё одна сквозная особенность стихотворений Н. Габриэлян это то, что они наполнены образами детей и стариков, которые находятся на грани двух миров — жизни и инобытия: одни только что рождены в этот мир ( «Странные дети живут / в лоне этого мира, / В этой земной обители. / Ночью, когда засыпает квартира, / Ускользают они от надзора родителей / И уходят в ту дальнюю область, / Из которой недавно явились на свет, / И там обретают / изначальный свой облик — / Облик тех, кого ещё нет»), вторые находятся на грани жизни и смерти, на дороге к небесам ( «Старики выходят на прогулку, / <…> / С лицами, похожими на осень, / Старики по городу бредут. / Чтобы разглядеть сей мир подробно, / Щурят слеповатые глаза, / Ведь любая улочка способна / Заманить их прямо в небеса»). Но именно дети более всего приобщены к тайне жизни ( «Что шепчут тени, звёзды и вода, / Об этом знает только лишь дитя, / Не так давно пришедшее сюда / Из тайной глубины небытия») и в
Единство природы и человека, укоренённость в природном мире, болезненность отторжения от него — все эти темы также соединены в один неразрывный круг в поэтическом мире Н. Габриэлян. И в этом круге исходной метафорой становится параллель «Душа моя — зерно граната», которая даёт возможность развернуться образам болезненного созревания и плодоношения, то есть взросления и познания «сути мировой»:
…Я так с природой этой слита,
Как если бы не родилась.
Вблизи корней земного сада,
Вдыхая прародимый мрак,
Душа моя — зерно граната —
Не может прорасти никак.
Я спаяна настолько тесно
С подземной сутью мировой!
И спит во мне росток чудесный,
Пока ещё не ставший мной.
Но срок настанет отторженья
Меня от собственных основ —
И я познаю боль цветенья,
Боль созидания плодов…
( «Я в этот мир так прочно вбита…»)
Однако такое взросление, переживаемое как отторжение, на самом деле отдаляет человека от истинного знания: «Наполняясь новой сутью алой, / Пред миром встану в наготе. / И я забуду всё, что знала / Там — в изначальной темноте».
Эта тема тютчевского разлада с природой становится ведущей и в цикле «Искусство», где тростниковая дудочка (ср. мыслящий тростник у Тютчева) оказывается была изначально девочкой, которая претерпела превращения в надежде стать лёгкой музыкой, а оказывается, что искусство музыки в
Та же идея отторжения от природы заложена и в стихотворении «Давят горло чужие пальцы…», где превращение дерева в скрипку тоже характеризуется как удаление корней, связывающих живое с глубинным миром: «Где мой голос, корявый и хриплый? / Мне бы деревом оставаться, / А меня превратили в скрипку. / Обрубили грубые корни, / Уходившие в глубь земную…» Ведь именно корни, по Н. Габриэлян, связывают человека с теми, кто жил до него, то есть с миром предков: «Куда мы уходим? / В землю? / Нет! / Мы уходим в корни».
Ещё одна особенность книги Н. Габриэлян, что стихи, появляющиеся в первом разделе книги, буквально оживают и как бы становятся действующими лицами в воспоминаниях. Так, программное стихотворение со строчками «Я возвожу не храм, но лишь ступени» о трудности становления художника в широком понимании играет в воспоминаниях о Евгении Винокурове, когда речь идёт о публикации молодой поэтессы Н. Габриэлян в «Новом мире». Тогда Н. Габриэлян добилась публикации, вступив в спор с мэтром, который говорил, что ждёт, пока она построит храм: «Евгений Михайлович, так ведь храм — это уже публикация книги. А журнальная подборка — это ступени». В этом смысле рецензируемая книга Н. Габриэлян — это настоящий храм.
Стихотворения же, посвящённые художникам, прежде всего армянским — Борису Отарову и Роберту Кондахсазову, потом находят объяснение в воспоминаниях и эссе в прозе. Заметим, что в них Н. Габриэлян выступает не только как художник слова, но и реальный художник со своими представлениями об изобразительном творчестве.
Так, стихотворение, посвящённое циклу Борису Отарова «На серию пейзажей с парусником», в котором главная идея состоит в сбрасывании с себя плоти ( «Мчится парус вон из полотен / За пределы тяжёлой плоти / В потайной изначальный свет»), поясняется и в прозе как порыв во вне, в иные пространства: «Отсюда этот порыв — вон из себя, за пределы, вовне! Не потому ли так любил рисовать он парусники. Совсем крохотные и огромные, в штиль и в бурю, в зыбком утреннем мареве и в сгущённом жаре полдня, все они мчатся
В цикле стихотворений «В гостях у художника», посвящённом Роберту Кондахсазову, в стихотворной форме описываются три картины «Лестница», «Гранат», «Женский портрет». Из них наиболее запоминающееся стихотворение «Гранат», поскольку оно близко по поэтическому ощущению самой поэтессе (ср. её стихотворение с ведущей строчкой «Душа моя — зерно граната»): «От полуденного сада / В пору зрелости отъят / Этот красный, волосатый, /
Через всю книгу проходит и тема причастности к армянской нации, от её осознания в стихотворении «Детство» до восстановления истории семьи в «Воспоминаниях», от красочного пейзажа в стихотворении «Осень в Армении» ( «Это вопль воспалённый граната…») до трагического ощущения истории армянского народа в стихотворениях «Средневековая армянская миниатюра», «Гегард», «Сны Комитаса» и др. В стихотворении «Сны Комитаса» эта трагическая нота заполняет всё звуковое пространство текста: «Хохот звучит похоронный, / Стоны, стоны… / В чёрных глазах погребённый — / Стон похоронный. / Стоном пространство расколото. / В небе солнце гудит, как колокол».
Особое место в книге занимают переводы восточной поэзии, прежде всего армянской: Костандина Ерзнкаци (1250–1314), Наапета Кучака (ХVI век, умер около 1592),
…Словно больные старухи, в жалком трясутся ознобе
Съёжившиеся деревья с немощной, хилой плотью.
Ветер их жёлтые космы треплет в безумной злобе,
Ветер с них грубо срывает нищенские лохмотья.
( «Ветер»)
В книге Н. Габриэлян нет непроходимой границы не только между прозой и поэзией, но и воспоминаниями и статьями, по жанру напоминающими эссе. Поэтому в каждом из таких фрагментов она ставит некоторую художественную задачу, которую решает. Например, когда Габриэлян пишет о художнике Юрии Александрове, она обсуждает проблему автопортрета. У художника было много автопортретов, и это дало ему возможность «познать себя в собственной множественности». Один из них, как пишет Габриэлян, это «вихрь пятен, линий, штрихов,
Рассуждая же о живописи Владимира Казачкова, Н. Габриэлян выделяет два типа художественных натур — поэтов и художников: одни из них — оформители, пусть даже очень искусные, чужих мыслей, другие способны породить настолько своё, что в начале работы они не знают, куда она приведёт. «Это наиболее радикально выразил Афанасий Фет: „…не знаю сам, что буду / Петь, но только песня зреет“», — пишет автор рецензируемой книги. В. Казачков относится ко второму типу художников, поэтому — продолжает Н. Габриэлян, — «погружаясь и углубляясь в цвета, формы и ритмы натуры, в процессе их пластического претворения на холсте Казачков — с их помощью и посредством их — входил в более тонкие пласты реальности, ловя ускользающие, почти что галлюцинаторные отблески таинственного „нечто“, пытаясь приблизиться к нему и зафиксировать в зримых образах». Последнее высказывание говорит о том, что Н. Габриэлян тонко чувствует особенности каждого художника и умеет выразить своё ощущение необыкновенно точно.
Когда же речь идёт о рисунках армянских детей в Мадине, Н. Габриэлян вступает в диалог с их учителем — ереванским художником Нерсесом Карапетяном о соотношении примитивизма (Анри Руссо, Пиросмани…) и детского творчества — что общего и что различного между ними? Мне кажется, что они оба приходят к мнению, что «надо уточнить, что подразумевать под примитивизмом — мирочувствование художника или его технику?» Получается, что дети являются примитивистами по самой своей натуре, а у взрослого художника речь может идти об органичности или головном характере его живописи. Этот очень важный разговор продолжается и в статье «Образ наивного художника в прозе Агаси Айвазяна», где уже даётся научное определение наивного сознания: оно «внесистемно, недихотомично, внеиерархично, оно стремится к самораскрытию, а не к замкнутости, это сознание нерасщеплённое, простое, цельное, пластичное, свободное, радостное». Люди же, им обладающие, как герой рассказа «Вывески Тифлиса» художник Григор, «это люди — „инакие“, на их личностях лежит отблеск
В книге ещё много чего интересного. Это эссе о русских поэтессах современности Ольге Чугай и Ольге Постниковой, армянском поэте Глане Онаняне, о романе Андрея Битова «Уроки Армении» и об африканском поэте Леопольде Седаре Сенгоре (о чём мы уже писали). Такое обилие разнообразного художественного материала позволяет говорить, что новая книга Н. Габриэлян — это событие в культурной жизни России и Армении. Всех, кто познакомится с ней, ждёт очарование индивидуальным стилем автора, проникающим в разные языки и эпохи, в разные по глубине пласты сознания, что говорит о её принадлежности к высокому искусству.
27.02.2026, 176 просмотров.
