Дополнительно:

Мероприятия

Новости

Книги

«Незабытые имена». Поэтический вечер к 70-летию Татьяны Бек

«Не забывайте меня…»

Финал вечера. Фуршет. Жена моя Наталья Аришина говорит Евгению Лесину:

— Я ваша поклонница.

Он при вставании со стула спотыкается, качнувшись. Я говорю:

— Чуть не упал.

Посмеялись.

О чем речь? Там было вперемешку. Старые с малыми (условно — от семидесяти до сорока-пятидесяти). Друзья и ученики.

Читалось много ее — Тани Бек — стихов. Многое звучало насвежь, словно слышалось впервые. Но некоторое количество ее формул ( «честная старуха» и проч.) подтверждало: а ведь вошла в родной язык. И баскетбольные плечи, и ахматовская шаль, и сумка, перекинутая через плечо.

Вскользь, но верно заметил Олег Клинг о ее разминовении со временем. Именно так. Однако. Она — во всей убедительности единства ее личности и ее стихов — поэт как раз минувшего века, его конца. Не двадцать первого века. Ее смутили новые стихотворцы, вроде бы ровесники, но откуда-тоиз подворотен, кочегарок, дворницких. Их триумф был ей чужд, инороден, вне ее правил.[1]

Собственно, это и есть трагедия Татьяны Бек. У И. Анненского на этот случай есть слово «недоумение». Она совершенно не могла усвоить факт произошедшего со страной, с поэзией, с самой собой. Она так и не узнала: а кто она? Кто она среди других? Ее мучило отсутствие адекватного отзвука на ее стихи.

Игорь Шайтанов правильно сказал: ее лирика оказалась не ко двору в час торжества другого стихотворства.

Она хотела похвалы. Пара слов от меня в каком-то перенасыщенном обзоре ее не устроила. Она спросила чуть в лоб: почему не напишешь? Я ответил, что не пишу о тех, кто меня печатает. Она говорит:

— А Чухонцев?

Я о нем писал. Я сказал:

— Это другое дело.

Она не спорила. Действительно — другое дело.

Чухонцев мне говорил: за полночь Таня звонит ему, предлагает стать его Эккерманом. Это ему не нравилось. Ему казалось, это алкоголь.

Ее заполночные телефонные беседы мне известны с ее же слов. Ей было тяжело от продолжительных звонков Эммы Гернштейн, Александра Межирова. К той и другому ее исходное отношение было замечательным, а стихи о Межирове ( «Русский пасынок в Нью-Йорке…») — лучшими из ее вещей. Она уставала от чужой многословно-бесконечной боли, не замечающей ее боль.

Были гнусные ночные звонки к ней. Один из звонивших к ней мне рассказывал, что он ей сказал. Уши мои не увяли — многое слышали.

Было солнечно, тихо, была весна. Мы с Натальей пришли пораньше многих. Во дворе алексеетолстовского дома уже ходил Даня Файзов. Он сказал сразу: записано более 25 ораторов, места нет. Он-де уже предупредил Олесю Николаеву, явившуюся раньше всех, что надо говорить не больше трех минут…

Да и ладно. Не очень-то и хотелось. Аришина днем уже поместила на ФБ стихи про Таню.

Файзов показал на зеленую клумбу в центре двора: вот лучок, вот щавель, закусь готова завсегда. Чуть позже я, блуждая по дому просто так, попал под покровительство служительницы музея. Граф жил красиво. Мебель — на загляденье. Красное дерево, дуб. Работал он, стоя у конторки. Правил рукопись, сидя за небольшим столиком, чай пил за другим. У него была система четырех столов. В коридоре стоит сундук семнадцатого века. На стене висит портрет Петра Первого — фреска, сделанная из спичек, воткнутых в холст, забугорным мастером, голландцем, кажется. Похоже на гобелен. Торжество колорита.

Грандиозный чемодан советского писателя не чета нашим жалким чемоданчикам. Человек с таким чемоданом непредставим вообще — ни теперь, ни тогда. Это — Чемодан. Его должны нести человек пять-шесть. Его и теперь нельзя трогать: на нем приклеено соответствующее предупреждение. Нельзя!

Писательская дочь и должна праздновать свой ДР в писательском доме. Конечно, у них там в  «дворянском гнезде» на Аэропортовской не было так роскошно. Но все там хотели жить, как оный граф.

А она любила задворки, проходные дворы, свалки и проч. Естественно.

Ее мама, женщина крупная и статная, однажды зашла в комнату, где завтракал ее отец — Александр Бек, нос картошкой, со словами:

— Честных писателей у нас в стране нет.

Муж сказал:

— Как это нет? А ты?

Писательница Н. Лойко писала повести для детей.

Она замолчала в задумчивости.

Девочка Таня на все это смотрела еще непосредственно из колыбели.

Про все про это было кому вспомнить. Леня Бахнов знал ее с девяти лет, Тане было восемь.
Я сидел во втором ряду, оглянулся, народу много. Еще до начала говорений мой взгляд привлекло черноглазое белое лицо молодой женщины восточного, что ли, типа. Потом оказалось — Лиза Кулиева, дочь Беллы. Как хотите, а порода имеет место. Ну видно. Не такая, как все. Там у нее в ногах бегала и маленькая девочка. Неужели внучка Беллы? А почему бы и нет?

Тане Бек с самого начала аэропортовские соседи внушали: калибр поэтессы — Ахмадулина, не суйся куда не надо. Евтушенко сказал девочке-подростку: ты не станешь поэтом. Она об этом почти не вспоминала, разве что на Самойлова как-то   указала: он ей про то же говорил, про габариты дарований. Невыносимый крест.

Вел вечер Юра Цветков, начисто лишенный цицероновского дара. Видимо, так и надо на домашнем вечере.

Два часа разговоров, да еще со стихами, всегда тяжелы для зала. Но и литературоведы подпали под влияние нерегламентированных условий мероприятия. Слава те господи, не было стиховедческих анализов. Но Галина Седых верно заметила: в Смоленском университете уже изучают наследие Т. Бек, а мы никак не можем подобраться к ее архиву.
И где он, тот архив?[2] Родителей давно нет, брат Миша недавно умер, детей нет, никого нет. Кто этим займется?

История наших с ней отношений — как-нибудь   потом. Важней другое. 6 февраля 2005 года, поздно вечером, она позвонила. Я спросил, отчего у нее такой — вроде как простуженный — голос? Она ответила, что это от курева, и попросила передать трубку Наталье. Они разговаривали очень долго. Под конец их разговора она сказала:

— Не забывайте меня.

7 февраля ее не стало.

Воспроизведу здесь свое стихотворение, помещенное в нашей общей с Аришиной книге «Сговор слов» (2008).

* * *

Памяти Тани

Обнаружится преобладанье
датской крови в тебе под конец,
и в родне обозначится дальней
баскетбольного роста близнец.
Тень отца не уйдет из прихожей.
Стих о Родине вынь да положь.
Глянешь в зеркало: господи боже,
русский Гамлет на бабу похож.

Тяжко падает книжная полка,
толпы авторов лезут в окно.
Ты в Сибири увидела волка.
Волка не было. Было темно.
В тихом ужасе максималистка
полоскалась на самом верху
леденящего Ханты-Мансийска.
В ширпотребе на рыбьем меху.

В чем пришла, в том ушла, — одноразов
шприц успеха. Однажды во сне
ты в слезах изумилась: — Некрасов! —
и пошла по его стороне.
Надломился воинственный норов,
и не выдержал голеностоп
скользких тем и кривых разговоров
в переводе на рыночный стеб.

Спохватиться ли, шляясь по клубу
интересов, лишенных стыда,
завернуть тебя в новую шубу,
срам укрыть и согреть навсегда,
дотрубить ли во тьме окаянной
до пристанища в южном краю, —
тень Офелии в кафеле ванной
носит новую шубу твою.

2005

Илья Фаликов


 Не согласимся с автором прекрасной статьи и с высказанными на вечере суждениями о  «разминовении со временем», смущении новым стихотворцами, триумф которых ей был «чужд, инороден, вне ее правил». Все она прекрасно осознавала, и суть слома эпох, и многообразие потоков, которыми бурлила и подпитывалась поэзия конца XX — начала XXI века. Чтобы познакомить с ней глаза в глаза, приглашала к своим студентам на семинар Сергея Гандлевского, Тимура Кибирова, Льва Рубинштейна, Алексея Дидурова, Инну Лиснянскую, также не слишком избалованную советской властью. Составляла и выпускала книги совсем уж странных, глубоко чуждых номенклатурному истэблишменту Николая Глазкова и Ксении Некрасовой. Искала в не всегда умелых строчках молодых ростки нового, устремленность в будущее.

По генезису она была советским поэтом, ей приходилось встраиваться в систему, а по духу — свободным человеком. И когда пришли 90-е — это было ее время. Она состояла в различных организациях демократического толка, подписала «письмо 42-х». Именно в 90-х стала выезжать за границу как литератор. Дружила с Виталием Вульфом, Владимиром Войновичем, другими, понятно как относившимся к советской власти. Да и её противостояние с Евгением Рейном и Михаилом Синельниковым было как раз противостоянием с остатками совписа.

Что до неоцененности ее собственной лирики — мы находимся в той точке, из которой оглядываться на ее возможные тогдашние сомнения интересно в мемориальном плане, с точки зрения вечности — все не так просто. Есть мнение, что с каждым годом она все набирала.

Музей-квартира А.Н. Толстого 

15.06.2019, 301 просмотр.




Контакты
Поиск
Подписка на новости

Свидетельство о регистрации СМИ Эл№ ФC77-58606 от 14 июля 2014
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи и массовых коммуникаций

© Культурная Инициатива
© оформление — Николай Звягинцев
© логотип — Ирина Максимова

Host CMS | сайт - Jaybe.ru