Дополнительно:

Мероприятия

Новости

Книги

51-е Жан-Жаковские чтения. Татьяна Риздвенко

Пристальница

Теперь мало кого благословляют. В смысле — в гроб сходя.

Потому что для благословения надо прежде заметить благословляемого. С этим у старшего поколения, которому уже пора, очень большие проблемы. Потому как гедонизм и самолюбование до самого последнего часа.

Представители сходящего поколения в подавляющем своем большинстве продолжают жаждать славы, почестей, публикаций, оваций. И, что совсем уж непонятно, премий, которые, как известно, невозможно контрабандным манером переправить через границу между двумя мирами. Где уж тут заметить что-то/кого-то взглядом, обращенным внутрь себя.

К счастью, не без исключений. И Татьяне Риздвенко в этом смысле повезло. Ее заметила — было это лет десять назад — Наталья Горбаневская. Заметила и благословила. Для поэтов оборотистых, рвущихся из связок и сухожилий, выстраивая свой имидж, это был бы прекрасный повод прибавить к своему символическому счету солидную сумму. Однако Риздвенко не такова. Может быть, она и хотела бы проделать нечто подобное. Кто из нас без греха. Точнее — абсолютное отсутствие честолюбия и полное презрение к собственной литературной судьбе подозрительно, свидетельствует о «неполном служебном соответствии». Да, может быть, могла бы. Но реально — Риздвенко не может. Поскольку этому препятствует, против этого восстает ее прирожденный аристократизм. То есть недостойно. При этом и некрасиво. Этическое и эстетическое связаны для нее неразрывно.

Все это промысливалось, когда я пробирался по Никитскому, сданному Собяниным без боя снежным полкам, к «Жан-Жаку». Нет, — думал я, — конечно, Риздвенко появляется в журналах, иногда выступает на каких-либо площадках, профессионально являет себя. И имя ее, в общем-то, известно. Более того, ее любят… Но…

Придя в «Жан-Жак» на ее персональный вечер, я обнаружил, что среди собравшейся публики литераторов можно пересчитать по пальцам одной руки. Причем руки не стандартной, а такой, у которой в результате неудачной разборки адской машины оторвало два пальца.

Это тоже вполне объяснимо. Татьяна Риздвенко не живет в фейсбуке. У нее свой успешный дом. Она прекрасная мать и жена. Замечательная хозяйка. Страшно сказать — в августе она варит варенье!

Вместо того чтобы интриговать в социальных сетях, судить правых и неправых, скандалить, бороться с харассментом, отчитывать наступивших на мозоль, призывая на помощь соратников и соратниц, с которыми выпила на тусовках не одно ведро алкоголя, закусив его пудом соленых девичьих слез…
В общем, вне удушливого мирка. Но с окном, распахнутым в реальный мир.

Это было ясно по тому, что в зале собралось изрядное количество людей, к литературе отношения не имевших. Не сочинителей/сочинительниц стихов, а их читателей. То есть читателей многих стихов, в том числе и Риздвенко. Именно на нее они и пришли.

Что в нынешней ситуации — аномалия. Обычно собираются люди цеховые. Не столько чтобы послушать, сколько пообщаться в «родной семье», всё в том же мирке. Ну и еще два-три человека «чужих», а то и «чуждых», «непросвещенных читателей».

Вот в такой вот ситуации распахнутого в мир окна и читала Татьяна Риздвенко. Читало новое, написанное за «отчетный период», хотя периоды у нее совершенно непредсказуемые.

Разумеется, руководствуясь жаждой систематизации, ее стихи можно вписать в какую-то традицию. Например, в акмеистическую, в ее эволюционировавшем современном виде, хоть литературоведы и ставят жирную точку сразу после Ахматовой. Еще и с элементами барокко. Да, завитки, зачастую пышные, — это ее. Можно еще попытаться произнести какие-то родственные имена. Ну, скажем, Бориса Чичибабина. Пусть некоторые близорукие и начнут швырять в меня красные помидоры.

Пышная визуальность в стихах возникает благодаря двум моментам — внутреннему и привнесенному. Это внутреннее Риздвенко когда-то сформулировала предельно точно: «Избыточным зрением бог наказал». Причем зрение это не дилетантское, а окультуренное за счет образования, полученного на художественно-графическом факультете Московского пединститута.

Да, стихи Риздвенко насыщены зрительными до осязаемости образами.

* * *

Вот стометровку школьницы бегут…
Порывистое это загляденье —
мелькание локтей, коленок, пят,
девчачий пыл, горячий школьный пот,
и нету больше никаких забот,
чем эти наблюденья…

Бегут они, худышки и толстушки.
Мелькают груди, плечи и лодыжки,
кроссовки, кеды, белые футболки,
уже не пионерки — комсомолки
могли бы быть, не будут никогда.

* * *

Как мы блины, как нас блины, как я…
Как ели мы друг друга — я и блин.
Друга в друга заворачивали масло,
Икру, сметану, сердце, пикули.
И стопками, как писчую бумагу,
круглы и нескончаемы блины,
нам всё несли…

Но, естественно, это не холодная визуальность. Что, собственно, и не требует никаких доказательств. Барочную роскошь насыщает эмоциональностью вибрация кисти, мазок. Именно такая «мелочь» и определяет творческую индивидуальность поэта, неповторимость лица. И даже, скорее, не лица, а узора на кончиках пальцев, касающихся клавиатуры.

Существует теория, предложенная в XIX веке итальянским искусствоведом-дилетантом Джованни Морелли, которая получила название «Уликовая парадигма». Согласно ей, наиболее достоверными признаками неповторимого авторского стиля являются даже не второстепенные, а, казалось бы, абсолютно незначительные детали живописи. Как художник прорисовывает мочку уха, ногти, завитки волос. Воспользовавшись этой теорией, в европейских музеях не только очень точно атрибутировали картины, авторы которых считались неизвестными, но и выявили большое количество подделок «под Рафаэля», «под Леонардо», «под Рембрандта»…

С работами Морелли в свое время познакомился Артур Конан Дойл. Шерлок Холмс — это в значительной степени продукт итальянца. Его «метод дедукции» опирается на уликовую парадигму.

Все это сказано к тому, что года три назад Риздвенко начала писать рассказы. Освоилась в новом жанре довольно стремительно, без пробуксовывания, зачастую случающегося при переходе с поэзии на прозу. (Поэзию, разумеется, не оставила). И вот здесь ее «избыточное зрение» работает столь же эффективно, как и нюх Холмса. Буквально все наблюдаемое, каким бы банальным оно ни казалось обычному зрителю, складывается у нее в яркие трехмерные вербальные картины.

Сущность ее персонажей, их предысторию и даже будущее, за которыми автор охотится в повседневной жизни, с головой выдают походка, осанка, манера говорить и держать сигарету. И многое-многое другое, о существовании и о существенности которого «охотничьи трофеи» Риздвенко даже и не подозревают.

Вот именно с таким «расследованием» под названием «Русалки» и познакомила Риздвенко в конце чтений.

Закончим банальностью. Так называемым неформальным общением, с чоканием и здравицами, которое завершило вечер. Однако оно в конечном итоге стало свидетельством того, что Татьяна Риздвенко не совсем потерянный человек. В смысле — для поэтической богемности. Утром выяснилось, что для приведения себя в рабочее состояние ей понадобились две таблетки пенталгина. Так что ничто человеческое…

Владимир Тучков

Жан-Жак 

30.05.2018, 370 просмотров.




Контакты
Поиск
Подписка на новости

Свидетельство о регистрации СМИ Эл№ ФC77-58606 от 14 июля 2014
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи и массовых коммуникаций

© Культурная Инициатива
© оформление — Николай Звягинцев
© логотип — Ирина Максимова

Host CMS | сайт - Jaybe.ru