Дополнительно:

Мероприятия

Новости

Книги

Публикация 09/2020. Стихи Дмитрия Веденяпина

ТОЛЬКО ЭТО

* * *

Затихает Москва, стали синими дали.
Мама с папой возвращаются домой из гостей.
Мама невероятно красивая, папа тоже,
а ещё он ловкий и сильный и очень любит маму.
Мы живём на Таганке.
Ближе к ночи на улице не то чтобы очень опасно, но всё-таки
Нет, конечно, папа сумеет защитить маму, хулиганам не поздоровится, но…
Никто на них не напал.
Вот они входят в нашу прекрасную комнату на пятерых
в коммуналке на Ульяновской.
Я уже сплю за своей китайской ширмой,
баба Нюра пришивает пуговицу к пальто,
баба Аня читает роман А. Н. Толстого «Пётр Первый».
Она и мне уже советовала прочитать эту замечательную книгу.

Я честно пытался. Спустя некоторое время.
Первый раз лет в одиннадцать.
Начал и с недоумением и нарастающим беспокойством ждал,
когда же наконец закончится
этот жуткий выдуманный язык,
а он всё не заканчивался и не заканчивался.
Я не выдержал и бросил.
Второй подход я сделал лет в пятнадцать.
С тем же результатом.
Третью попытку — лет в тридцать, примерно. Нет, никак.

Подозреваю, что приязнь бабушки к А. Н. Толстому имеет биографические объяснения.
В какой-то момент они были соседями. У них были общие знакомые.
Когда Толстой умер, бабушка пошла на похороны.
Вернувшись, рассказала такую историю
(ясное дело, я слышал её четверть века спустя):
кто-то  из пришедших проститься с почившим писателем
решил выпить за упокой его души не откладывая,
прямо в зале, где проходило прощание,
и открыл приготовленную чекушку.
Запахло спиртом.
«Вот тут, — вспоминала бабушка, — я окончательно поняла, что он вправду умер.
Иначе бы обязательно встал».
Мама заглядывает ко мне за ширму.
Я не вижу этого, но каким-то образом знаю во сне.
Потом она садится рядом с бабушкой и начинает рассказывать ей, что было в гостях.
Баба Нюра выходит на кухню поставить чайник.
Папа вытаскивает тетрадь с английскими терминами по радиоэлектронике.
Завтра ему надо будет переводить какую-то встречу.
Синей дымкой окутаны стройные зданья,
ярче блещут кремлёвских рубинов лучи.

Баба Нюра возвращается в комнату с горячим чайником.
Я сплю.

 

* * *

В просторной комнате из слов
На удивленье мало слов,
А те, что есть, стоят, как дети
На танцах to the end of love,
Нет, это взрослые дела:
Кто там в малиновом берете
С послом испанским бла-бла-бла?
Faux pas, фиаско и потери,
Успех, которому не рад —
Не то, что световой квадрат
Окна на фоне белой двери.
Кино (в ролях Главкон, Сократ),
Экран, естественно, в пещере.
Слова волнуются, дрожат.

 

* * *

Когда возьмёшь неправильный аккорд,
Мир распадается на много диких морд,
И ужас пробирает до лопаток,
А в паузе звенит: «Ты что совсем?
Тут фа-мажор, а ты берёшь Аm.
Не нарушай божественный порядок!
У всякой песни есть своё лицо,
Будь вровень, так сказать, заподлицо
С мелодией, не путай Бога ради
Cm с C7, ты ж всё-таки поэт,
А значит, сын гармонии, что — нет?
Не зря же так назвал в своём докладе
Таких, как ты — не прячась от судьбы,
Отдавшись весь вселенскому пожару —
Один любитель цирковой борьбы,
Бездонных глаз и песен под гитару.

 

По следам одного события

Люблю скандал, который не скандал,
А — травести прости — урок бессмертья,
Где каждого, кто что-нибудь  сказал,
Приветствуют то ангелы, то эти

С копытцами, точней не «то», а «и» —
На деле всё двоится и троится.
Закрыты мы, открыты тоже мы,
Как окна, заседанья и границы.

The poetry of earth is never йок.
Кузнечик замолчит, начнёт сверчок.
Вот и душа моя то затаится,
То вдруг как затрещит: «Урок не впрок»,
Но вспомнит кое-что и устыдится.

 

Аз буки веди…

Почему — если счастье, то только какие-то крохи,
Что же это творится?
Где тревожность родных, их охранные ахи и охи,
Их защитные лица?

Аз, освоив все буки, споткнулся на твёрдости слова
И с наказом постичь мирозданье пока не выходит.
Что такое судьба? Wednеsday’s child 's a child of woe,
Но победа возможна, как этот проснувшийся город.

Вот машина проехала, что-то  мигнуло-сверкнуло,
Вот из ветхой хрущевки старик со своею старухой
Вышли в утренней дымке, и птица над ними плеснула
И в глубокое небо ушла, как бы в синее море.

 

* * *

Разве я виноват, что родился и вырос в Москве —
Тот ещё оборот (я про это «родился и вырос»).
Так бы мог излагать завотделом в закрытом КБ,
Наш сосед-фронтовик Михаил Александрович Пинус.

И при чем тут «совдепия», «плач по совку», чуть ли не
Ностальгия по Брежневу, кстати… Нет, всё-таки лучше
Воздержусь. Просто вспомнил, как Штейнберг рассказывал мне
О полковнике Брежневе, бросившем вдруг а-ля Тютчев

Вызов дисциплинарным условностям и
Удалённом за это на Малую землю с угрозой
Легендарной карьере… «Приятный был малый Л. И. —
Так говаривал Штейнберг, но — тут он вздыхал, — не Спиноза».

Эх, вздыхаю и я, непонятен суровый приказ,
Где свои, где чужие, где тыл, а где линия фронта.
И всё дальше и дальше, дымясь, уплывает от глаз,
Как в балладе Егора Исаева, край горизонта.

 

* * *

У Набокова, помните, папа его alter ego
Смог однажды войти в эту «каждый охотник желает»
И стоял там в сиянье-сверканье какое-то время,
Бесконечное в сущности — этого ведь не бывает.

Не хочу оскорбить чувств афействующих, но смешно же
На вопрос про кого-то, он верует или не очень,
Пробасила Ахматова: «Ну разумеется, он же
Умный», а тут и Чуковская. Впрочем,

Эти «верю-не верю», должно быть, совсем ерунда,
Ух и ах, ах и ух на простой тенишевской качели
Для того, кто стоит в разноцветном своём никогда
То ли сам по себе, то ли нет, наяву ли, во сне ли.

 

* * *

Трамвай «Желание». В стекле
Фрагмент квартиры.
В деревьях, воздухе, земле
Прорехи-дыры,

Пробитые грозой, гвоздём,
Слезой, вопросом.
Обещан ветер, град с дождём.
Троллейбус «Осень».

 

* * *

На волнах покачивались чайка, дядя Ваня и три сестры.
Пожилая актриса (помню-помню, у Чехова не пожилая),
Полулёжа в шезлонге — а что ж ей быть вне игры? —
Ела вишни, понятно что представляя.

Раньше, до Чехова, люди тоже купались, завтракали, смотрели в окно,
Разочаровывались то в этом, то в том, скучали,
В общем, жили примерно как мы  (плюс-минус), но —
От борта в середину — ещё не знали,

То есть, может, знали, но как бы не до конца,
Что пока они передают соль, потягивают — скажем для рифмы — «Асти»,
Складываются их судьбы, разбиваются их сердца,
Слагается (странное слово, да?) их счастье.

 

Двор на улице Правды

Почему-то там никогда никого не было,
Ни единого человека.
Только маленькая облупившаяся статуя дискобола,
Каменные скамейки и гигантские, выше домов, тополя.
Наверное, когда-то  тут играла радиола
И пары танцевали, пыля,
Но в конце шестидесятых только мрела пустота,
Чернел асфальт и синела ледяная,
Вот именно что твердь,
С которой на меня, не мигая —
Я старался не поднимать глаз, но чувствовал —
Смотрела смерть.
А я смотрел на свои детские ноги
И думал, что лет семьдесят, а то и все девяносто
У меня ещё есть,
А это много, утешался я, очень много.

 

Абие

Мне показалось, время — это лес,
И я, забыв перекреститься, сдуру
Вошёл в него и абие упал,
Споткнувшись о знакомую фигуру:

Дисталкер, трубка… В бульканье ручьёв,
Шуршанье крон единое в трёх лицах
Шумело время (старший Ювачёв
Наверно б не забыл перекреститься),

Дрожало, стыло, скашивалось вниз,
Тянулось вверх, стояло, шло, — всё сразу.
Я сходу заблудился и завис
С открытым ртом на середине фразы.

А тут и Гоголь — ба! — немая сцена.
И ванька-встанька Пушкин-гоголёк,
И Хармс, и мы, — и все одновременно.
Не разберёшь, где низ, где верх, где вбок.

 

* * *

Нет, не спрятаться мне от великой муры…
О. Мандельштам

Сегодня любовь прошла стороной…
Р. Рождественский

Был радикален старец Силуан:
«Любовь к врагам» — вот мера и примета
Рождения от Духа. В христиан
Нас, грешных, превращает только это…

Как океан объемлет шар земной,
Так нашу жизнь объяли чушь и злоба.
Когда любовь проходит стороной,
Чего мы ждём? Надеемся на что мы?

На опыт пряток? Славная игра:
Сидишь, как мышь, потом летишь, как птица,
И выручился… Но сейчас мура
Великая — не спрятатьcя, не скрыться.

 

* * *

Все знают этот мерзкий звук,
Вот эту слуховую пытку,
Когда — а черт! — наступишь вдруг
На виноградную улитку,
 Или на новые очки,
Ох, не задёшево в натуре
Приобретённые с тоски
В тоске по мировой культуре,
Или — ну это просто страх
Из  «Преступленья-наказанья»,
Когда с размаха ух и бах
По черепушке мирозданья.
Я — против, вы, допустим — за,
Но тут не детские делишки.
Кондуктор, жми на тормоза.
Звук слишком мерзкий. Слишком. Слишком.

 

* * *

Кто о чём, а вшивый о бане.
Я опять о бабе Ане,
Маме, папе, бабе Нюре,
Тёте Жене, бабе Бусе.
Фёдоров был прав вообще-то.
Только это, только это.

 

публикация месяца 

31.10.2020, 979 просмотров.




Контакты
Поиск
Подписка на новости

Регистрация СМИ Эл № ФC77-75368 от 25 марта 2019
Федеральная служба по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций

© Культурная Инициатива
© оформление — Николай Звягинцев
© логотип — Ирина Максимова

Host CMS | сайт - Jaybe.ru